Глава девятая,
в которой сначала появляется клад, а потом вдруг начинает переть пацанская тема, вплоть до стихов Михаила Генделева

Утром Влад вышел к завтраку в приподнятом настроении и со снисходительной улыбкой сообщил, что дело в шляпе: он придумал!

Он долго размышлял и, наконец, додумался, как сделать так, чтобы весь мир считал Кыргызстан оплотом цивилизации в Средней Азии.

Вообще-то последнее время мы начали серьезно тревожиться за Влада. Кореец Сергей подарил ему какой-то кусок говна кристаллической природы и сказал, что этот волшебный наркотик круче героина. С тех пор все свое время наш главный политтехнолог изводил на попытки трансмутации. Он часами собирал сведения по интернет-форумам, потом мчался в аптеку за химикатами. И хотя в наркофилософский камень, а вернее жидкость, кристаллическое говно превращаться не желало, Влад с первобытной научной самоотверженностью испытывал на себе все промежуточные формы. Это заметно сказалось на его и без того шаткой психике.

— Все очень просто, — усмехнулся Влад ухмылкой хворого вампира. — Во всех цивилизованных столицах на улицах расставляют сотню-две фигур каких-нибудь животных. В Амстердаме — коров, в Париже — пингвинов, в Иерусалиме — львов. Если мы расставим в Бишкеке какие-нибудь фигуры, то автоматически попадем в клуб привилегированных наций.

Влад торжествующе оглядел стол. Мы потупили взгляды.

— Видишь ли, дорогой Влад, — осторожно начал я. — Дело в том, что во всех этих городах не просто расставляют фигуры. Это благотворительные акции. Фигуры покупаются у разных художников по тендеру. Некоторое время они радуют горожан, но потом их продают на аукционе, а выручка идет на помощь нуждающимся.

— Это все лишнее, — сказал Влад сердито. — Тендер нам не сдался, благотворительность тоже. И вообще я с вами ничего не обсуждаю. Я ставлю в известность и отдаю распоряжения.

— А чьи фигуры-то хоть? — робко спросила Наташка.

— Ха! — оживился Влад. — В этом вся фишка! Конные фигуры Воина Света!

Надо было ловить момент.

— Влад, — обратился я, открывая мобильник. — Тут вот от Эйнштейна поступила некая просьба. Зачитать?

— Зачитай, — разрешил Влад.

— «Для консолидации прогрессивных сил страны и влиятельного зарубежья вокруг фигуры Чингиза предлагаю в недельный срок организовать масштабный бал. Всем перечитать „Мастера и Маргариту“. На роль Воланда назначаю Мишеньку Генделева. В остальном полагаюсь на вашу креативность».

— Катастрофа! Катастрофа! — закудахтал Влад.

— Влад, миленький, но почему же опять катастрофа? — ласково спросила Наташка.

— Потому что без ножа режут! Я же не могу все сам: общее руководство, телевидение, фигуры воина и теперь еще бал этот на голову свалился! Ребята, я так надорвусь. Вы меня потеряете!

Мент Аркаша с Наташкой очень долго упрашивали Влада разрешить им в порядке эксперимента попробовать один только разочек организовать событие без неусыпного мудрого надзора и блестящих креативных находок их гениального кормчего. Влад, со стонами, уступил, но статуса Катастрофы с события не снял. Я пошел к себе в номер. Надо торопиться.

18.10.90, Лондон.

Мой дорогой, мой милый Мартын!

Как сказочно было в Иерусалиме и в Синае, пока мы занимались любовью, а разговаривали прикосновениями и взглядами. И каким безысходным кошмаром обернулся Эйлат, стоило нам провести три часа в ресторане за разговорами. Какого черта русские так гордятся своим исключительным словом «общение»? Тот же relationship talk и та же непроходимая скука! Помнишь, в детстве ты объяснял мне, что если стало скучно, это значит появилась Дурная Бесконечность? Кажется, я начала понимать в математике…

Не подумай только, любимый, что я тебя обвиняю. Даже в самых потайных кармашках моей души нет ни капли обиды. Но если честно и как другу, то наша встреча принесла мне такую боль, которая сама еще не знаю, когда и утихнет. Вот уже месяц прошел, а легче не стало.

Вернувшись в Лондон, я узнала, что получила Марию Шотландскую. Сколько я мечтала о ней! Сколько репетировала тайком! Теперь я сыграю самую прекрасную из королев. В одном из малюсеньких театриков, которых в Лондоне больше, чем пабов. В подвале на тридцать посадочных мест. А зрителями будут родственники и друзья актеров. Я сыграю волшебно, — ты уж будь уверен, любимый! И мою волшебную игру с большой теплотой отметит критик районной газетенки, которая бесплатно раздается в супермаркетах. Такая вот звездная карьера. Но я на все это готова, Мартын, — на это и даже на худшее, лишь бы играть.

Там, в Эйлате, ты ни разу не сказал прямо, но ясно дал понять, что считаешь меня предательницей, потому что я не жила все эти восемнадцать лет ожиданием дня, когда мы встретимся и поженимся. А когда ты бросил мне в лицо, что я не иду за тебя замуж, потому что ты больше не гений, это было так несправедливо, так глупо, что я даже не смогла тебе толком ответить.

Понимаешь, любимый, я ведь все эти годы помнила тебя и думала о тебе. Так же, как и ты, я мечтала и верила, что однажды случится чудо. Ну, вот оно и случилось. Что же ты делаешь, любимый?!

Мартын! Я ужасно надеюсь, что ты найдешь в себе силы посмотреть на все здраво и по-взрослому. Что сможешь преодолеть в себе эту проклятую русскую тотальность. Вы, русские, уверены, что слово understatement означает «недоговоренность», хотя на самом деле правильный перевод — «хороший вкус». Ты грешишь против него, Мартын!

Как тебе взбрело в голову придумать, что ты никогда больше со мной не встретишься только из-за того, что я не хочу с тобой под венец? Или как там у вас — под хупу? Разве не лучше, если мы сможем иногда быть счастливы вместе? Или ты считаешь, что залог счастья — быть вместе всегда? Если ты в самом деле меня любишь, то не станешь цепляться за дурацкий принцип «все или ничего». Господи! Да у нас еще целая жизнь впереди! Мартын, мы будем любить друг друга в Лондоне, Афинах, Стамбуле, Мадриде — где захотим. Или ты все же предпочтешь пестовать свою личную сказку с печальным концом? Не будь таким! Прошу!

Да, и имей, пожалуйста, в виду, что я не возьму из этого проклятого клада ни фунта, если ты и вправду решишь больше со мной не встречаться. Это был наш секретик. Я готова разделить его только вместе с тобой.

Люблю тебя!

Твоя Джейн

«Твоя Джейн…» Я поднял руки от клавиш и задумался. Не слишком ли я забегаю вперед? Я ведь еще даже не рассказал, что случилось после того, как я покончил с собой. Но это самая трудная часть истории, я отложу ее на потом. Можно ведь писать отдельными фрагментами, а потом скомпоновать. А можно даже не компоновать, а предоставить это читателю. Какой там был подзаголовок у триллера, который Юппи пытался пересказать мне в самолете? Какой-то музыкально-кулинарный… А, вспомнил! «Роман-фьюжн». Тогда у меня будет «роман-пазл». Гениально! Продолжаем.

Мы увидели друг друга одновременно, и каждому хватило этого первого взгляда, чтобы развеялись опасения разочароваться и сердце наполнила радость: мы не изменились! Друг для друга мы совсем не изменились.

Со второго взгляда оказалось, что все-таки изменились. Детский кошмар стал явью: у Джейн выросла небольшая, но — грудь! Однако в тетку она не превратилась. Время сделало свое дело и со мной, подготовив к новому восприятию. Поэтому Джейн превратилась не в тетку, а в ту неописуемую красавицу, которую я долгие годы рисовал свинцовым карандашом, стирал и снова рисовал в своем воображении.

Затем я понял, что — не в ту. Настоящая Джейн превосходила все, что я мог нарисовать.

Ну, а когда мы сжали друг друга в объятиях, я окончательно поверил, что она настоящая.

В такси из аэропорта мы держались за руки. Целоваться не решались, потому что было понятно, что, начав целоваться, мы можем недотерпеть до Иерусалима.

Дикие и голые мы провели два дня в моей съемной комнатке на улице Арарат в Армянском квартале Старого города. Видимость закрыли занавесками на окнах, но слышимость побороть было нельзя. Мой скворечник венчал четвертым, последним уровнем кривую средневековую башенку, набитую тремя поколениями добропорядочных армян. Старейшина клана, горбатый Ваан, регулярно поднимался к нашей двери, чтобы поколошматить в нее худыми кулаками. Он грозился вызвать полицию, но, в условиях израильского апартеида, эта угроза была просто смехотворной. Не для того наши десантники брали в 67-м Восточный Иерусалим, чтобы местные запрещали победителям заниматься в нем любовью.

Когда на утро третьего дня нас разбудил стук в дверь, я надел халат и пошел открывать с твердым намерением послать Ваана подальше в Турцию. На пороге стоял Эйнштейн. Вообще-то он жил у меня последние полгода, с зимы, после того, как его выгнали из кибуца Яд-Мордехай. За мошенничество. Глотнув иерусалимского воздуха, он тут же несчастно влюбился. Юппи прозвал ее Фурфочка. Она пила эйнштейновскую кровь большими донорскими порциями. До тела долго не допускала, потом стала допускать, хоть и редко, но в эти редкие разы Эйнштейн выставлял меня из дома. Потом сам же горько жаловался: «Мартынуш! Она не шевелится! Представляешь?! Нарочно, сука, не шевелится!»

Незадолго до приезда Джейн Альбертик, которому жизнь, во всех ее проявлениях, виделась военно-стратегической игрой, сломил последнюю линию вражеской обороны: Фурфочка зашевелилась. Сначала лениво и неохотно, затем активнее и, наконец, так резво, что они с Эйнштейном съехались с матримониальным прицелом.

— Эта тварь в конце концов будет моей! — сообщил Эйнштейн, входя в дверь. — Или убью ее на хер!

— Привет! — Джейн помахала ему выпростанной из-под одеяла ладошкой.

— Здорово, рыжая! — ответил Эйнштейн, не удивившись ни разу. Потом повернулся ко мне: — Я написал несколько стихотворений. Любовная лирика. Ща зачитаю.

И начал вытаскивать из карманов мятые, исписанные убористым почерком салфетки. Оставлять его одного в таком состоянии было немыслимо, жить у армян втроем — тем более, и я постановил, что мы все отправляемся в Синай.

В своем письме Джейн создает идиллическое впечатление, будто на протяжении нескольких дней мы молча (лишь сопя и стеная) предавались ласкам и не вымолвили ни слова, пока на обратном пути из Синая я не выпил водки в эйлатском ресторане. У девочек свои фантазии. На самом деле мы начали болтать без умолку еще в аэропорту.

И напрасно она пытается обидеть русское слово «общаться». С ее стороны это чистейшее лондонское пижонство, потому что в плане пообщаться она оказалась просто чемпионка, и рот ей можно было закрыть только поцелуем.

Влюбленным, которые не виделись восемнадцать лет, нужно многое рассказать друг другу.

Свой главный шлягер Джейн терпеливо берегла, чтобы добиться наилучшего эффекта, исполнив его, когда казалось, что все самые красивые песни мы оба уже спели.

Рабочая версия их загадочного исчезновения, как Джейн мне ее поначалу изложила, заключалась в том, что над дедушкой Ильей нависла угроза посадки за принадлежность к масонам после того, как прикрывавший его крупный чин КГБ был уволен со своего поста. В новой, сенсационной версии событий угроза посадки осталась, но причина оказалась совершенно иной.

— Мартын, ты ведь никогда не видел моих родителей, правда?

— Правда.

— Я тоже.

— Как это?

— Ну, я немного преувеличиваю, видела. Но всего несколько раз и недолго. Я не успевала к ним даже привыкнуть. Они были веселые и чужие. Последний раз мы с ними виделись, когда мне было шесть лет, незадолго до того, как мы с тобой познакомились. А только с этого момента и начинается моя взрослая память — когда там, в садике, ты сказал, что я буду Жозефиной. Я понятия не имела, кто такая Жозефина, но все равно считаю ее своей первой ролью. Я тебе уже рассказывала, помнишь?

— Помню, любовь моя. Так что же с родителями?

— В том-то и дело, что ничего. Их у меня, можно сказать, никогда не было. Дедушка Илья мой единственный родитель. Но я все это к чему: я тебе сказала, что дедушку должны были посадить из-за масонства?

— Да.

— Я соврала.

— Зачем?

— Как зачем? Чтобы оставить самое интересное на потом! Послушай, Мартын: у нас есть клад!

— Насчет тебя не знаю, а у меня точно есть.

Я потянулся, чтобы поцеловать Джейн, но она отвернулась и наморщила носик:

— Дурак! Я же серьезно! Послушай! Я сама все узнала лет в четырнадцать, когда дедушка уже не мог больше скрывать от меня правду.

Правда о родителях Джейн заключалась в том, что в 1972 году им дали по двадцать пять лет за хищение в особо крупных размерах. Веселые геологи шарились по Якутии в поисках алмазов и честно работали на родную страну, пока не нарыли камень на пятьдесят с лишним каратов, и лукавый их попутал. Ничего лучше, как спрятать алмаз в своей московской квартире, они не придумали. Отец приехал ночью. Прокравшись на цыпочках в детскую, он спрятал коробку с алмазом в потайном ящичке старинного бюро, осторожно поцеловал спящую дочь и пошел на кухню пить с дедушкой Ильей, который ни о чем даже не подозревал.

Наш детский сад в то время сотрясала золотая лихорадка. Все помешались на секретиках. В отличие от других детей, которые закапывали кусочки зеркала, пуговки и золотце где придется, я для каждого секретика определял точные координаты. Меня до сих пор гложет совесть за тот металлический рубль с Лениным, который я выкрал из семьи, чтобы, завернутым в золотую бумагу, закопать его на расстоянии трех метров четырнадцати сантиметров от южного угла беседки средней группы, взяв азимут 49°.

Папа был не в курсе, что в потайном ящичке бюро его дочь хранила собственное богатство: календарики с почти стереоскопическими картинками, монетку в двадцать крон с изображением датского короля, цветные бусинки, деревянное бильбоке и многое другое, в том числе маленькую серебряную заколку для волос в форме, разумеется, бабочки и — больше таких ни у кого не было — заграничные блестки. Так что за утренним туалетом папин секретик Джейн обнаружила сразу. Если бы не золотая лихорадка, она непременно бросилась бы показывать красивый камешек дедушке Илье. Но мы все были тогда помешанными, как североамериканские старатели, и Джейн предпочла не делиться с дедушкой радостью находки. Она засунула алмаз в сумку с игрушками и отправилась в садик. Я назначил координаты, проявив, ввиду повышенной ценности секретика, особую изощренность, и якутский алмаз упокоился на территории детского сада № 127.

Несчастных геологов взяли через полгода — они кому-то проболтались, и на них стукнули. Тридцатого декабря, пока мы с Джейн наслаждались пьесой «Мой брат играет на кларнете», в квартиру Зингеров пришли с обыском. Алмаза, понятное дело, не нашли, но дедушке Илье пригрозили статьей за соучастие, и он испугался основательно. Не столько за себя, сколько за Джейн, которую, отправься он в тюрьму вслед за родителями, сдали бы в детдом.

За пятнадцать минут до наступления нового, 1972 года в купе поезда Москва — Берлин, стоящего в Бресте, вошли пограничники. Дедушка Илья протянул паспорт на имя британского подданного Уильяма Мэйсона, путешествующего со своей дочерью Джейн. Заподозрить в них беглецов у пограничников не было никаких оснований. В паспорте была проставлена советская виза, имелся штамп о въезде на территорию СССР неделей раньше, а также регистрация в гостинице «Пекин». По-английски отец и дочь говорили без малейшего акцента.

— Ты рад, что мы богаты? — спросила Джейн.

— Во всяком случае, не расстроен, — ответил я.

— А координаты помнишь?

— А не совершить ли нам променад? Эй, писменник!

Парадно одетый Юппи стоял в дверях, скрестив ножки в белых гольфиках.

— Конечно, совершить! — Я потянулся, хрустя суставами. — Как ты вовремя, мой маленький и нежный джаныбарчик! Сейчас, только мэйл отправлю. Жди в машине.

Пока я отправлял мэйл, я еще и сепаратно пыхнул маленькую трубочку, и родной Бишкек особенно весело побежал навстречу нашей черной «Волге-Волге». Два месяца мы уже здесь. Я неплохо знаю город, да только из-за своей пространственной дисфункции представляю его себе, как на средневековой карте: все объекты нарисованы, но расстояния и направления между ними носят произвольный характер. Вот ЦУМ. Уже не джабык, открылся. И товар в нем бар. Трудяга с плаката сообщает, что мы работаем — иштебиз. И про сникерс я знаю: тортонбой, сникерсже! Я не чувствую, что погибну в Бишкеке. Всякое, конечно, может случиться, но силовые линии смертельной опасности проходят через меня, не убивая. Такое уже было. Тряханет прилично — я помню. Но без страха, потому что один раз я уже это перенес. Во мне цементируется уверенность, что Страшновский не всесилен. Вон как прогнулся перед нашим балом! Потому что конъюнктурщик. Масштабный бал с серьезными людьми ему нужен. И он слишком любит деньги. Мне кажется, я на правильном пути.

В кафе «Навигатор» Юппи шавар ли эт а-сутуль[1], сообщив, что влюбился. В Наташку.

Черт! Хреновый я друг! Как я мог не заметить?

— А тебе самому она разве нет? — Юппи блеснул глазками на блюдечках, и стало ясно, что ставки сделаны. Исходов может быть два: либо Наташка ему даст, и дело обойдется, либо она ему не даст, и тогда мало не покажется. Юппи будет развлекать, ублажать, умасливать, затаскивать, умирать, психовать, приставать, доставать, докапываться, дознаваться, уговаривать, умолять, угрожать, раскаиваться, плакать и врать, что покончит с собой. И лучше бы, конечно, Наташке дать ему сразу, потому что все равно ведь придется.

— Не, Мартынуш, серьезно! Я только голос ее слышу, и у меня встает. Согласись, это любовь!

Юппи пребывал в тонизирующем предвкушении счастья. Я сказал:

— Ну, раз встает, то это, конечно, точно любовь.

Однако мои всадники в кольчугах из молекул каннабиса уже взгромоздились на ретивых коней и были готовы, обнажив мечи, броситься полевым галопом на разведку того, что дедушка Илья, не признающий философии, называет философствованием. Юппино признание послужило ярким стартовым флажком.

— Слушай, — спросил я Юппи, — а школьная форма для тебя фетиш?

— Аск!

— Ужас!

— Почему?

— Мы все под колпаком у Дарвина.

— У Чарльза?

— У него!

— А чего он такого сделал?

— Он прокатился по миру на кораблике «Бигл» и пришел к выводу, что эволюция вкладывалась и будет вкладываться по полной, хитроумно, подло и агрессивно только в одно: чтобы сперматозоид смог впилиться в яйцеклетку. Мы совершенно беспомощны перед лицом секса. Взять, например, меня. В свое время я страшно запал на школьную форму. Ну, ясно почему: хотелось выебать всех одноклассниц, ну или хотя бы почти всех. Даже первая в жизни фраза, которую я реально подумал по-английски, была про форму: «School uniform fuck will bring me luck»[2]. И долбаная эволюция распорядилась так, чтобы моей главной сексуальной фантазией стала девочка в школьной форме.

— Так это «Лолита»!

— Ни фига! Для Гумберта существенными были другие критерии, а я залип на форме. Но мне сорок лет, и что мне теперь — блядей школьницами наряжать? Подчиниться безмозглому эросу? Отупеть? Перестать расти над собой? Мое сознание и мой сексуальный стимул находятся в глубочайшем конфликте. Но попсовая эволюция навязывает мне выход: не можешь ебать девчонку своей мечты, так еби абы какую — это ведь тоже удовольствие! Для рабов, конечно, но удовольствие. То есть эволюция, вместо божественного слияния душ, предлагает мне буржуазный суррогат для продолжение рода. Вова Путин какой-то!

— Так ты чего, решил совсем больше не ебаться? — с надеждой на сенсацию спросил Юппи.

— Не знаю, старик, не уверен. Святость не ищет простых путей. Когда ангелы божьи сопровождают движения тел звоном своих колокольчиков, хотя прекрасно ведают, подлецы, что я сейчас, закрыв глаза, представляю себе во всех деталях, как снимаю предмет за предметом школьную форму с Сашки Юхвец из 7-Б, а в качестве перебивочки — как она голая прыгает через «коня» на уроке физкультуры, — такое соитие совершается во благо. Ангелы прикрывают на мою подлость свои длинноресничные глазки ради короткого, но оздоровляющего счастья отдельно взятой женщины. Безнадежно несчастной частью человечества являются мужчины, а женщины, если их хорошо ебут, могут быть и счастливыми.

— Почему ты такая сволочь? — спросил Юппи.

— По отношению к женщинам?

— По отношению ко мне! Фигли было пыхать одному?! Сиди тут, никуда не уходи, а я сейчас схожу в тубзик и тоже дуну!

Когда Юппи вернулся, меня спас Фархад. Помните, тот военрук, который потерял руку в Афгане и рассказывал, что они были молоды, солдаты и коммунисты. Если бы не он, мне пришлось бы увязнуть в одном из тех отвратительных разговоров, в которых обсуждается, кто же такие на самом деле женщины; есть ли у них душа; что же они, суки, творят; и почему так получается, что с ними нельзя и без них тоже нельзя.

Фархад долго смущался и оправдывался, прежде чем дал себя уговорить подсесть к нашему столику. Он заказал на всех виски и, сколько я ни возмущался, не захотел отозвать слишком щедрое и для бишкекского военрука не по средствам приглашение. Когда мы выпили, Фархад сказал: «Хорошо, что вы приехали к нам. Все знают, что вы работаете на Чингиза, и я очень рад, потому что только вы можете сделать его царем. Народ уже верит, что он Воин Света и избранник. Пусть будет царь. Нам не нужна демократия. Пока была советская власть, я знал, кто я. Пусть даже я был для урусов чурка, но государство меня уважало и ценило. А теперь государства больше нет. Я был советским человеком, а теперь мною помыкают средневековые баи. Куда мы идем? К светлому будущему, феодальному строю? Какой хоть один блядь из Жогорку Кенеша защитит меня и мою семью? Значит, к бандитам? Нет, нам сегодня надо начинать, как русские при Петре. Только Петра у нас нет, шваль одна, индюки и бараны. Если Чингиз станет царем, мы выкарабкаемся. У кыргызов много хорошего. Все, например, знают про кыргызское кинематографическое чудо. Каждый кыргыз помнит свой род до пятнадцатого колена. Другие нас не любят, потому что мы слишком добродушные. Но разве это плохо? Добрые души — редкость. Ладно. Удачи вам, парни!»

Фархад уже собрался уходить, но вдруг обернулся и спросил с улыбкой: «Да, а можно узнать: про что будет следующий „Махабат“?»

— Про любовь на фоне драматических андижанских событий, — ответил я.

Фархад уважительно присвистнул: «Будем с нетерпением ждать. Жена тоже ни одну пятницу не пропускает».

Под развратным влиянием дури и народной славы Юппи вознамерился продолжить банкет. Он подозвал официантку и углубился с нею в меню, въедливо обсуждая и скрупулезно отбирая алкогольные напитки, закусочки и основное блюдо. Сердце перекрутило от жалости, но пришлось сообщить ему, что никакая Наташка, огонь, блядь, его чресел, сюда сейчас не приедет; банкета не будет, а пожрем мы после того, как сделаем дело, а время ограничено, потому что через три часа наступит «режим». Не посвящая Юппи во все тонкости своего напряженного графика объявленной смерти, я объяснил ему только, что мы должны сегодня же прислать Генделеву подтверждение истинно народной любви к нему в Кыргызстане. Иначе существует опасность, что он не согласится быть Воландом. А если Генделев не будет Воландом, то бал провалится. А это будет фактически означать дискредитацию политической состоятельности принца. Но против истинно народной любви даже наш поэт-гипнотизер устоять не способен. Все понятно?

Нам повезло почти сразу. Мы обнаружили его в парке, где он пел под гитару для уток в пруду. Парень был огромен, но не бычился, а вел себя так, будто столь крупная оболочка обязывает его к повышенной скромности. Причем именно в голосе. Он был способен перехрипеть пятерых Высоцких, но даже не пытался этого делать. Он пел, конечно, в жанре шансона, но очищенного от дешевых приемчиков, без явных и скрытых надрывов. Зато там, где считал нужным, давал со сдержанной силой хороший такой блатняк. Звали его Олег Шмаков.

Я позвонил Наташке и попросил приготовить нам все для съемки очень-очень срочно. Через три часа Юппи, высунув язычок, приступил к монтажу. Еще через два часа он принес мне трехминутный клип. В целом этот сюжет, снятый между хрущевскими четырехэтажками в шестом микрорайоне Бишкека, напоминал концерт какого-нибудь немецкого вандерзенгера в одном из берлинских хёфе — и по-соседски, и с публикой, и с восторженными аплодисментами. Но я был счастлив еще раз убедиться, что генделевская утонченная, интровертная, с перекрученным синтаксисом, набитая культурой, как Александрийская библиотека, поэзия — прекрасная дворовая песня! Поэзия должна быть по-пацански глуповата.

Жизнь счастливая сорочка
        мальчуко-о-ового покроя.
На здоровье, что в цветочек,
        кроме с красной строчки, кроме.
Из смирительной фланели,
        ни кармана, чтоб для денег.
Надуши на черном теле
        из другого сновиденья.
Где командуют как дети фрицы,
        в раздевалке будто.
Жил всю жизнь легко одетым
        в жизнь, в нее же и обутым.
В оболочке дыма полой
        выйти голым, опасаясь,
Душу кутая по голос,
        застегнувши как красавец.
Жизнь — счастливая рубаха,
        распахни — была свобода.
Вся от паха и до паха —
        нам с любовью на обоих.
Вон любимая бедняжка,
        руки вместе, ноги врозь.
Эй, отдай мою рубашку
        а на плеча-а-а ея набросить…

Я послал клип Генделеву («Мишенька, в Бишкеке пацаны поют только тебя!»), Эйнштейна — в копию, и тут мне выскочило письмо от Страшновского: «По-прежнему восхищен и заинтригован вашим головокружительным сюжетом. С нетерпением жду продолжения. Поторопитесь: жить вам осталось недолго».

 


1. Сломал мне кайф (ивр.). — Прим. ред. 

2. Трах в школьной форме принесет мне удачу (англ.). — Прим. ред. 

Добавить комментарий


Работая с этим сайтом, вы даете свое согласие на использование файлов cookie, необходимых для сохранения выбранных вами настроек, а также для нормального функционирования сервисов Google.
Подробнее OK