Глава одиннадцатая,
в которой переплетаются старый роман и новая любовь, а принц открывает свою тайну

Как прекрасно позволить себе, отпустив все тормоза, быть в полной мере влюбленным! Разрешить себе быть счастливым, чтобы она видела, что ты счастлив только потому, что она — та единственная женщина, которая способна сделать тебя счастливым. Стараться предупреждать каждое ее желание. Любоваться ею бесконечно. Развлекать ее, чтобы ей не было скучно. Между прочим, дать понять, что ты готов ради нее на все.

Как правило, сорокалетний мужчина такого себе позволить не может. Разве что если знает, что жить ему осталось несколько дней.

— Джумагюль, — спросил я, а она как раз надевала мою рубашку. (Почему нам так нравится, когда они надевают наши рубашки? У науки нет ответа. Похоже, сексология — такая же туфта, как и фрейдизм.)

Так вот, я спросил: «Джумагюль, а что такое, по-твоему, любовь?»

Она улыбнулась — о, эти лисьи зубки! — она улыбнулась и сказала: «Любовь? Это когда весело!»

Что бы ни говорила Джумагюль, все мне слышалось правдивым и остроумным, — еще один признак ослепляющей влюбленности.

— Ты знаешь, — сказала она, прижимаясь ко мне, — так надоело рассказывать о себе каждому новому мужчине. Они всё узнают, всё выведывают, а потом сваливают. А я чувствую себя обкраденной.

От этого признания мои глаза наполнились слезами умиления.

Я не стал докучать Джумагюль лишними вопросами, тем более что нам и без того было чем заняться. Но все равно, как-то само собой узналось, что учится она в Гарварде на энтомолога, а в Киргизию приехала, во-первых, по известному зову поиска корней, а заодно для поиска редкой бабочки, — я так и не запомнил точного названия, какая-то Аурелия Офигения, типа того. Я тут же засмотрел Офигению в Интернете. Действительно, очень красивая, хотя я совершенно равнодушен к бабочкам, к этим «ожившим цветам». Одна вещь показалась мне странной, но не существовало на тот момент несуразности, которая не потонула бы в объятиях татаро-кыргызского нашествия.

Голая, только в моей рубашке, наброшенной на смуглые плечи, она подошла к компьютеру и прочла по слогам: «В дет-ский сад мо-ю лю-бовь при-во-дил де-душ-ка. Видишь, я знаю кириллицу. Хотя ничего не понимаю. А что это такое?»

— Начало моего романа.

— Ты написал роман?

— Почти. Осталось только закончить.

— Ух ты! А почитай мне.

— По-английски? С листа?

— А что тут такого? У тебя прекрасный английский. Ну, пожалуйста! Мне же интересно.

— Well, it may be a challenge, let’s try… Hmm… Ok. So… It was her grandpa who was bringing her to the kindergarten…[1]

Я продирался сквозь собственный текст, испытывая растущую досаду от того, насколько далеким и покореженным звучал он в моем английском переводе. Но Джумагюль слушала очень внимательно и с явным интересом, только изредка деликатно предлагая поправки, всегда по делу. И тут какая-то сволочь начала ломиться в дверь.

— Сто воинов света готовы к инсталляции! — гордо проорал плохо стоящий на ногах Влад. И перешел на заговорщицкий шепот: — А эликсир — о, эликсир! — он тоже практически готов и станет главным напитком на балу!

Я выставил политтехнолога за дверь и продолжил. С перерывами на любовь к вечеру мы дошли до конца.

— Are you glad we are rich?

— At least I’m not upset.

— Do you remember the coordinates?[2]

— А дальше? Что было дальше? — спросила Джумагюль. — Вы встретились?

— Нет. Больше мы никогда не видели друг друга, — соврал я на всякий случай.

— Значит, алмаз до сих пор там, в секретике?

— Ну, скорее всего, да. Мы довольно глубоко зарыли. А детский сад с тех пор не перестраивался. Я проверял.

— И ты не хочешь его отрыть?

— Хей, Джумагюль! Это больная тема. Давай в другой раз.

— Извини, милый, я все время причиняю тебе боль. То плеткой, то болтовней.

— Да, боли я от тебя, конечно, натерпелся. Но зато сколько счастья!

В этом месте я хотел бы процитировать Эриха Марию Ремарка, фразу, которую я лелею с юности: «Мы были так близки, как только могут быть близки люди». Умри — лучше не скажешь!

Ночью мы проснулись, чтобы пересказать друг другу каждый свой сон. Потом, забыв его, снова заснули.

Утром пришел Алексей и сказал, что Принц приглашает на прогулку. Взять с собой даму, к сожалению, не представляется возможным.

Так по-детски не хотелось отрываться от Джумагюль. А может, и есть что-то в этой шняге под названием «назад в утробу»? Но об этом и без Зигмунда можно было бы догадаться.

Все, что мне оставалось, это завещать Джумагюль нашу «Волгу-Волгу» с Максимкой и надеяться на то, что прогулка будет недолгой.

Первый раз за все это время я приблизился к горам Ала-Too. Они называются пестрыми, потому что покрыты заплатками белого сияющего снега, который на самой верхушке не истаивает даже в разгар летнего зноя. Два месяца я просыпался и засыпал с видом на эти чудесные горы, но вблизи, с потерей перспективы, они показались мне уже не такими красивыми. Мы обогнули их с севера и взяли курс на восток, двигаясь вдоль горной гряды. Впереди ехал джип с Чингизом и Сергеем; Алексей, Юппи, Наташка и я двигались следом. Часа через полтора головной джип взял к югу и начал подниматься по узкой горной дороге. Еще минут через пятнадцать мы остановились. Все вышли из машин. Оглядываясь вокруг, я все никак не мог определить цель нашего путешествия: ну, горы какие-то. Однако Чингиз со свитой уверенно продолжил путь пешком и, дойдя до определенной точки, помахал нам рукой, чтобы мы подходили.

Чингиз стоял на краю глубокой лощины, на дне которой — я глазам своим не поверил — раскинулся военный лагерь. И, хотя нас разделяло расстояние не меньше километра, я безошибочно определил, какое именно формирование расквартировалось в киргизских горах. Я повернулся к Чингизу:

— Дружишь с Эвиком?

Чингиз довольно засмеялся:

— Дружу. Ровный пацан!

Я выразил солидарность с такой оценкой.

С Эвиком, официально Эветом, а по израильскому протоколу — Авигдором Либерманом, я познакомился в 1989 году, как только приехал в Израиль. Это был чрезвычайно хитрожопый и целеустремленный кишиневский крепыш без шеи, только что окончивший факультет общественных наук Иерусалимского университета. Эвик был беден и никому не известен. Но он был прирожденный политик. Он пошел к Биньямину Нетаньяху, рядовому депутату кнессета от Ликуда, и сказал ему: «Биби, давай работать вместе!» Через семь лет Эвик привел Ликуд к власти, а Биби — в премьер-министры. Себя он сделал заведующим рейхсканцелярией. В принципе, у Эвика есть потенциал и самому когда-нибудь стать премьером. Вообще же он истинный ариец. Поэтому, когда два года назад к нему обратилась инициативная группа из бывших афганцев, чеченцев и других братишек с предложением создать добровольческое военное формирование под названием «Алия», Эвик этот безумный проект через все инстанции пробил. Официально батальон должен патрулировать еврейские поселения — те, что на оккупированных территориях, — а также помогать полиции в проведении каких-то спецопераций. В общем, мутноватые функции. Но реально батальон «Алия» занимается в основном тем, что выезжает на природу, играет в футбол, жарит шашлыки, пьет водку и с удовольствием дает тем, кто просит, интервью, в которых незатейливыми эвфемизмами обыгрывает с вариациями одну и ту же тему: «Смерть арабам!»

Мы дошли уже почти до самого низа. Израильские махновцы были в штанах хаки и тельняшках русской десантуры. Большинству хорошо за сорок, многие внешне приближаются к идеалу Розенбаума. Жизнь в лагере наемников, спрятанном в горах, мало чем отличалась от обычного пикника батальона «Алия», в лесу Бен-Шемен, например. Одни квасили, другие играли в футбол, третьи жарили стейки, четвертые пели под гитару «лыжи у печки стоят», пятые сгужевались на урок Торы, который давал старый поэт, религиозный мракобес и пьяница Барух Камянов; шестые обсуждали последнюю книгу Стивена Хокинга; седьмые рассказывали бородатые похабные анекдоты и громко ржали, а подъем переворотом на турнике делал один только Додик Цукерман.

Додик Цукерман был в батальоне, пожалуй, самым реальным пацаном. Ему было тридцать два года, он до сих пор ходил в реальные милуим, потому что служил в одной из частей спецназа, «Духифат», и месяц в году занимался реальными зачистками в каком-нибудь там Шхеме. В остальное время года Додик был художником, но, поскольку за это не платили, он работал штатным графиком в русской газете «Вести». Однажды я выразил удивление нашему общему другу Амиту, который служил вместе с Додиком, как такой добродушный и веселый парень, как Додик, может стрелять в людей. Амит посмотрел на меня дико, потом брызнул: «Добродушный?! Да он женщин и детей убил больше, чем я террористов!»

Не успев еще отдышаться после того, как соскочил с турника, Додик хлопнул меня по плечу и рассказал анекдот: Если бы физкультура была полезна для здоровья, на каждом турнике висело бы по четыре еврея! Мы посмеялись, и я спросил Додика, как так получилось, что Эвик отдал Чингизу своих чернорубашечников.

— Мартын, не смеши меня! Эвик ничего не отдает. Эвик так, понемножечку, по-кишиневски приторговывает. Ты не поверишь, какая у меня здесь зарплата! А сколько получил лично Эвик, я, врать не буду, сам не знаю.

— Слушай, — я огляделся вокруг, — а как вас сюда доставили? Вместе со всем циюдом[3]. Вон, даже джипы.

— Очень просто доставили. На российскую авиабазу. «Геркулесами». А сюда мы добирались под российским флагом.

— И чего теперь?

— Да ничего. Скажут — выдвинемся.

— Будешь брать Бишкек?

— А какие проблемы? Яшу видишь? Кабул брал!

Я посмотрел на Яшу с изрытым лицом старого мексиканского бандита и задал еще один вопрос:

— А командир у вас кто?

— Да, фраер какой-то. Капитан от инфантерии. Шмулик Зах зовут.

Древнее пророчество сбывалось на глазах. Бардыгы Пишпекке чогулушат. Все собирались в Бишкеке. Кстати, а кто эти «все»? — спросил я себя и сам же себе ответил, что «все» — это, по-видимому, все те, кто нужен, чтобы было весело. Батальон «Алия» под командованием капитана Шмуэля Заха Бишкеку совершенно определенно для веселья был необходим.

Тынц! Тынц! Тынц! Тынц!

Юппи прискакал на одной ножке. Он светился от счастья: «Уговорил!»

— Кого? Наташку?! — искренне обрадовался я.

Юппи перестал скакать и несколько потускнел.

— Нет. Наташку пока нет. Чингиза уговорил! Все! Мы снимаем! Сегодня же! Тот махабат — помнишь? — про русского водителя бусика и казашку, которая его спасла. Короче, андижанский бой снимаем здесь. Израильтяне играют плохих парней…

— А то кого же! — хохотнул Додик.

— Нет, кстати, не все, — радостно сообщил Юппи. — Некоторые будут играть наших хороших кыргызстанских парней. Еще Чингиз обещал подогнать штук десять мырок в форме, так что расовый вопрос, в принципе, решен. Мартын, поедешь с Наташкой в Бишкек, одна она не справится. Надо организовывать массовку под беженцев, чувака этого найти и казашку — у тебя телефоны записаны? — и, короче, все оборудование. То есть просто всё! Мартын, если ты настоящий друг, ты включишься! Это мой шанс! Я об этом всю жизнь мечтал!

— Юппи, ну о чем речь? Конечно, я с тобой! Мне только одна вещь не понятна…

— Чего тебе не понятно?

— Как Чингиз согласился рассекретить лагерь?

— А он вначале и не соглашался. Я стал его уговаривать, что мы снимем суперпатриотический боевик и что в смысле пропаганды это бесценный материал. Тогда Чингиз подумал и сказал: «А, черт с ним! Все равно лагерь этот — секрет Полишинеля и, вообще, час зеро близок!»

Новость о том, что Принц собирается в скором времени привести в действие батальон «Алия», безусловно, заслуживала внимания. Но меня в тот момент интересовало другое. Я спросил:

— Значит, я теперь могу свободно брать с собой Джумагюль?

— Да бери свою бабу куда хочешь! Слушай, а у вас как? Она тебя плеточкой, да? Плеточкой?.. Ой! Нет, не надо! Пожалуйста! Ой, больно! Отпусти, гад! Ты мне руку сломаешь!.. Хрен тебе! Не скажу! Ай! Ай! Ладно, сволочь! Дядя, прости засранца! Ну, все, отпустил уже, садюга!.. Хорош фигней страдать! Пошли писать сценарий! Вон за тот стол.

Додик Цукерман напросился с нами, потому что до сих пор ему никогда не доводилось участвовать в кинопроцессе, если не считать, что его нелегкую военную работу все время норовили снять на видео израильские и зарубежные репортеры, перед которыми светиться не рекомендовалось.

Сергей: Завтра я призываюсь. Отец предлагал отмазать, но я отказался. Кто-то ведь должен…

Сауле: Я горжусь тобой! Нет цветка краше сакуры и мужчины лучше солдата!

Юппи: Мартынуш, а это не перебор?

Мартын: Не, нормально. Она же японский учит.

Додик: Надо, чтобы «Калашниковых» подвезли, а то неправдоподобно — у нас только М-16 и «узи».

Юппи: Учтем.

Сергей: Сауле! Я вернусь! Если ты будешь ждать меня, я обязательно вернусь!

Юппи: Слишком пафосно. Он в мирное время призывается. Откуда ему знать, что будут андижанские события?

Мартын: Прав. Упростим:

Сергей: Жди меня, и я вернусь!

Юппи: Уже лучше. И дальше пусть добавит шепотом:

Сергей: Только очень жди!

Мелодрама — важнейшее из искусств. Добро побеждает зло, любовь попирает смерть. Зло будет наказано, добродетель вознаграждена. Люди ждут этого, мелодрама нужна им, как воздух. Они должны сопереживать, плакать и смеяться. Если эта мистерия прекратится, люди изверятся и сойдут с ума. Мир рухнет под натиском злобной реальности. Так что мы с Юппи, считай, целители душ, и покруче, чем все мозговеды вместе взятые.

Сауле (глотая слезы): Я должна тебе кое-что сказать, джаным. Когда ты вернешься из армии, я уйду от родителей, даже если они за это проклянут меня…

Сергей (взволнованно): Сауле!

Сауле: Мы снимем квартиру и будем жить вместе. Я выучусь и тоже стану зарабатывать, и тогда у нас родится…

Сергей: Мальчик!

Сауле (смущенно): Вообще-то я хотела девочку…

— Эт ми ани роэ![4] — раздался чей-то наглый голос и разорвал творческий процесс. Мы подняли три недовольных взгляда. Шмулик Зах несильно изменился с тех пор, как я видел его последний раз семь лет назад. Та же амикошонская улыбочка слуги царю, отца солдатам; тот же прищур театральной мужественности. Да и вообще, ладно, наши русские отморозки, а этот идеальный гражданин и офицер как в наемники запродался? Такой вопрос выдвинул я для дискуссии. Подхохатывая, Шмулик принялся меня наставлять:

— Да уж, Зильбер, вижу я, что не дал ты себе труда ознакомиться ни с историей Израиля, ни с его традициями. Ха-ха! Ты что ж это, не знал, что израильские военные советники востребованы во всем мире? Ха-ха! Может, ты и газет не читаешь? Ха-ха-ха!

Из печени моей рванулась наружу застарелая ненависть.

— Газеты я, Шмулик, пишу! А ты здесь ни хрена не советник и не военспец, а наемник и солдат удачи. И готов за деньги убивать людей, которые ничего плохого ни тебе, ни Израилю не сделали.

— Послушай, парень! — Шмулик тоже начал заводиться. — Ты не будешь меня учить! Ты! Самый никчемный солдат за всю историю ЦАХАЛа, к тому же предатель родины!

На этом месте дискуссия мне надоела, и я ее закончил, выложив ему, как и семь лет назад, в одной дерзкой и местами калькированной с русского языка фразе все, что я о нем думаю. Шмулик загарцевал, раздул ноздри, заскрипел зубами, как тогда, на вышке, застукав меня пьяным, обдолбанным и спящим. Его бешенство польстило моей ненависти, которая настойчиво требовала конфронтации.

— Ты мне за это еще заплатишь, Зильбер! Ох, дорогую цену! — пообещал страшным голосом капитан и, развернувшись, зашагал прочь пуленепробиваемой походкой.

 


1. Ну хорошо, это может быть интересно, попробуем… Хм… О’кей. Так… В детский сад ее приводил дедушка… (англ.). — Прим. ред. 

2. — Ты рад, что мы богаты? — Во всяком случае, не расстроен. — А координаты помнишь? (англ.). — Прим. ред. 

3. Оборудование, амуниция (ивр.). 

4. Кого я вижу! (ивр.). 

Добавить комментарий


Работая с этим сайтом, вы даете свое согласие на использование файлов cookie, необходимых для сохранения выбранных вами настроек, а также для нормального функционирования сервисов Google.
Подробнее OK