Гарнизонная тюрьма на старой английской военной базе Шнеллер, неподалеку от иерусалимского военкомата, располагалась в приземистом двухэтажном бараке из рыжего кирпича. На проходной меня передали дежурному — прыщавому старшине в мешковатой полевой форме, который принял мой ремень, винтовку, часы и документы, заставив расписаться в простыне казенной ведомости. После этого конвой, состоящий из двух плюгавых марокканцев с нашивками военной полиции, препроводил меня в одиночную камеру в самом конце коридора. На мои многочисленные вопросы никто из тюремщиков отвечать не удосужился — втолкнув меня в камеру, они быстро ретировались, не забыв запереть за собой все засовы на массивной металлической двери.

Камера представляла собой тесный пенал — примерно два на полтора метра — с деревянным топчаном в дальнем углу и узким окошком под самым потолком. Стены были выкрашены в грязноватый желтый цвет, как в фильме о трагической судьбе Ханы Сенеш. Ни стола, ни параши в камере не было. Я вспомнил рассказы сослуживцев о режиме содержания в израильских военных тюрьмах и удивился, что у меня не отобрали ни спички, ни сигареты. Возможно, это провокация, подумал я, сейчас закурю, а они ворвутся и изобьют меня или переведут в карцер. Впрочем, курить мне хотелось так сильно, что даже эта мысль не могла меня остановить. Я присел на край топчана, зажег сигарету и задумался над своим хреновым положением.

Итак, я арестован. Мне будет, наверное, предъявлено обвинение в дезертирстве. Сколько могут дать, я понятия не имел. Неплохо бы потребовать адвоката. Впрочем, нет никаких гарантий, что мне вообще суждено предстать перед трибуналом. Если к моему аресту причастны ребята, с которыми я познакомился утром в Тель-Авиве, то суда, скорее всего, не будет. Как и следствия.

Если бы все эти мысли посетили меня в какой-нибудь обычный день, то, возможно, я оцепенел бы от ужаса. Однако сидя в одиночке Шнеллера после всех событий этого сумасшедшего предновогоднего воскресенья, я не мог найти в своей душе никаких признаков страха или отчаяния. Мне просто было все равно. Странное чувство предопределенности всех событий — а возможно, простое ощущение полной ирреальности происходящего — мешало мне всерьез переживать по поводу собственной участи. "Смерть — это то, что бывает с другими", писал поэт.

События моего сегодняшнего дня можно было без колебаний отнести именно к этой категории.

Я докурил сигарету и огляделся в поисках какого-нибудь предмета, способного заменить пепельницу. Ничего подобного, кроме забранного металлической сеткой окна под потолком, я не обнаружил, и щелчком двух пальцев отправил еще дымящийся бычок в этом направлении. Кажется, он застрял между ячейками оконной сетки; во всяком случае, назад мой окурок не свалился. Этот успех в прицельном метании странным образом меня приободрил.

Поскольку часы мои остались на проходной, понятия о времени я не имел. Наверное, сейчас уже около двух часов дня, судя по ощущению голода, которое внезапно дало о себе знать тупыми, тянущими болями в желудке. Интересно, когда в здешней тюрьме обед? Скорее всего, в районе полудня, как и во всей остальной израильской армии. А полдника или какого-нибудь другого файв-о-клока от тюремной администрации вряд ли дождешься. Я приготовился терпеть лишения.

Желание разобраться в событиях, происшедших после моего выхода из кабинета Шайке Алона, постепенно заглушило во мне и чувство голода, и интерес к дальнейшему развитию сюжета. Как могло так случиться, что прямо у здания "Мевасера" меня ждала засада? Кто ее устроил и кто произвел обыск на вилле у Гарика, я, в принципе, догадывался: скорее всего, это были те самые люди БАМАДа, которые подстроили в свое время спектакль с убийством на площади Царей Израиля, потом убили Матвея и не жалеют теперь сил, чтобы помешать огласке собственной авантюры. Но как они узнали о статье? Если им было о ней известно еще тогда, когда Матвей ее отправлял, они могли бы взломать его почтовый ящик, узнать, кому он ее отправил, и уничтожить письмо на моем компьютере в "Датасерве" еще раньше, чем я приехал в Иерусалим. Если бы они узнали об этом файле до выходных, то вряд ли дали бы мне доехать до Шайке Алона. По всей видимости, они впервые услышали о статье Матвея одновременно с Алоном. Неужели главный редактор "Мевасера" меня сдал? Неужели и он тоже с ними в заговоре? Эта мысль казалась невероятной, и я довольно скоро отмел ее. Не потому даже, что мне было страшно допустить подобную возможность, а по чисто техническим соображениям. Если бы после моего выхода из кабинета Алон тотчас бросился звонить в БАМАД, их люди не успели бы добраться до места нашей встречи за те полторы минуты, которые у меня заняло туда дойти. Видимо, они узнали об этом сегодня утром, скорее всего, ровно в то самое время, когда я зачитывал свой перевод Алону. От кого? Как? Я понял, что здесь воображение мое буксует.

Другая загадка волновала меня не менее сильно: как могла военная полиция прийти так скоро? Во всех известных мне случаях охоты на дезертиров между постановлением о розыске и первыми визитами военной полиции по адресам жертвы проходило не меньше пары месяцев. К одному моему знакомому пришли через полтора года после первой проигнорированной им повестки; другого начали разыскивать через три месяца после самовольной отлучки из части — к тому моменту он давно уже возглавлял проект в одной программистской фирме Силиконовой долины. А за мной пришли спустя несколько часов после того, как в части меня недосчитались. Случай неслыханный. Можно сказать, исторический прецедент в анналах нашей армии. И по странному совпадению, странному настолько, что поверить в его случайность было выше моих сил, это событие произошло именно со мной и буквально сразу после того, как незнакомые мне люди в Тель-Авиве вдруг резко мной заинтересовались. Не мной, конечно, а репортажем. Они не смогли взять меня сами и перепоручили теперь это дело военной полиции, которая блестяще со всем справилась. А значит, я попал в руки к тем самым людям, от которых сбежал несколько часов тому назад. Теперь я нахожусь в их полной власти.

И все же чего-то я не понял про военную полицию. Допустим, наводку они получили от БАМАДа. Допустим, из Шхема им никто не сообщал даже о моем отсутствии. По опыту прежних опозданий — своих и чужих — в нашу часть, я знал, что там по такому поводу паники не устраивают: мало ли, какие могут быть у человека обстоятельства. Заболел, умер, встал на учет в городской комендатуре... БАМАД направил военную полицию по моему следу просто потому, что увидел меня в форме у здания "Мевасера", и решил со мной разделаться руками армии — благо, оно проще, и шума меньше, а формальностей вообще никаких. Пришли и арестовали. Но как же все-таки они меня нашли?! Неужели где-нибудь в картотеке БАМАДа все-таки хранятся адреса всех женщин, у которых мне случалось ночевать? А может, они сразу после драки прикрепили ко мне какой-нибудь передатчик, сообщающий преследователям мои координаты в любой момент времени?! Нет, это чересчур.

Всему должен быть предел. Даже паранойе и даже в моей безвыходной ситуации.

Ответ на этот вопрос вдруг вспыхнул в моей голове стоваттной лампочкой — бля, как я мог это забыть. Адрес Алины военная полиция взяла из моего же собственного личного дела, куда я, отправляясь последний раз на сборы, вписал его своей рукой. Есть там такая графа: дополнительный адрес. Этим эвфемизмом в армейской анкете обозначаются данные людей, которым армия должна в случае чего сообщить о твоей безвременной гибели и выплатить страховку, оформляемую на каждого призывника действительной резервистской службы. Довольно приличная сумма, уверял меня сержантик в штабе полка, и я даже представил себе тогда, со смешанным чувством веселья и смертельной тоски, такую картинку: рано утром Алине в дверь звонит с каменным лицом командир моего полка, принесший извещение о смерти и толстую пачку двухсотшекелевых банкнот лососевого цвета. "Он пал как герой... Распишитесь вот здесь и вот здесь, пожалуйста". Оборжаться можно. Вот и смейся теперь, сказал я сам себе, впрочем, довольно беззлобно.

Оставался еще один открытый вопрос, ответ на который обещал мне если не утешение, то слабый проблеск надежды. Те незнакомые парни, которые преградили путь фургону GMC в Тель-Авиве и позволили мне бежать с места побоища, чем они заняты сейчас? Я развлекся, представляя себе, как они вставляют паяльник в задницу моим обидчикам, пытаясь выяснить дальнейшие планы БАМАДа... Впрочем, паяльник в задницу — это из другой оперы. У нас обычно гасят сигареты об кожу и обвешивают тело электродами, как новогоднюю елку... Интересно, они и в самом деле сейчас меня ищут? А если да, то каковы шансы, что найдут? А если найдут, то как станут действовать? Понятно, конечно, как: попробуют меня отсюда вынуть. Но это все имеет смысл только в том случае, если они успеют до меня добраться раньше БАМАДа. Который уже наверняка в пути. А может быть, уже и здесь. Иначе что значит весь этот шум снаружи?

Добавить комментарий


Работая с этим сайтом, вы даете свое согласие на использование файлов cookie, необходимых для сохранения выбранных вами настроек, а также для нормального функционирования сервисов Google.