Я тихо выматерился, не веря собственным глазам. Гамлету в аналогичной ситуации было легче: суеверный датский принц жил в такой реальности, где назойливые призраки еженощно тревожили сон живых обитателей Эльсинора. А мне, видавшему на своем веку виртуальную реальность и прочую компьютерную чертовщину, поверить в призрака оказалось просто слабо. Но человек направлялся прямо к моему столу, так что на рефлексию времени не оставалось. Я едва успел три раза нажать на сенсорную кнопку диктофона, когда покойный глава правительства возник над ветвями карликовой сосны и по-английски попросил разрешения сесть за мой стол. Голос его звучал попроще, чем с телеэкрана, без привычного драматизма, но опять же был узнаваем до боли в висках.

Сердце мое бешено колотилось, в голове все поплыло. Я быстро кивнул, не сообразив даже, на каком языке стоит начинать наш разговор. Без дальнейших предисловий глава правительства занял место на деревянной скамье напротив и внимательно меня осмотрел. Не знаю, какое впечатление произвело на него увиденное, но я чувствовал себя как в дурном сне, в котором хочешь бежать, но не можешь даже пошевелиться...

Подошедшему прислужнику премьер-министр заказал чашку чая с цветами пизанга, плоды личи и тарелку вафель. Информация у господина Хонга поставлена неплохо, механически отметил я про себя.

— Куришь? — спросил премьер-министр, протягивая мне раскрытую пачку 100-миллиметрового "Кента". Дрожащими пальцами я выудил сигарету, он взял другую, и я дал ему прикурить от своей зажигалки. Он, возможно, не заметил, что на зажигалке было золотыми ивритскими буквами написано "Тайм" (никогда еще Штирлиц не был так близко к провалу...), но дрожание моей руки от его пристального взгляда явно не ускользнуло.

— Ты живешь здесь? Каникулы? Отпуск?

Я промолчал. Мне просто не пришло в голову никакого ответа, даже самого очевидного.

— Я не слишком тебе докучаю вопросами? — спросил покойный премьер-министр.

— Нет, напротив... Приятно с вами встретиться.

Эта фраза, выдавленная мной по-английски, потребовала такого чудовищного душевного напряжения, что я понял: придется все же перейти на иврит.

— А вы, значит, здесь живете, господин премьер-министр? — спросил я, пристально глядя в зеркальные стекла его очков и весьма добросовестно там отражаясь.

— Бывший премьер-министр, — поправил он, подумав с минуту. — Да, я здесь теперь живу.

Ответ, как и мой вопрос, был на иврите.

— С четвертого октября?

— Нет, с пятого.

— А ваша вдова?

— Ты что, приехал поговорить о моей вдове? — спросил он резко. — Оставь ее в покое. Она здесь не при чем. Ты, кстати, журналист или сотрудник ЯМа?

— Что такое ЯМ?..

— Служба такая. Особый отдел. Очень не хотела меня сюда отпускать. Так, значит, ты журналист? Из какой газеты?

— "Вестник". Русская версия "Мевасера".

— Эх, Шайке, Шайке... Докопался-таки. Раздолбайское все-таки у нас государство. Нет такого секрета, о котором назавтра не знала бы пресса. А почему, кстати, русская версия?

— Господин Алон ничего не знает о моем визите, — сказал я, — у меня тут самостоятельное журналистское расследование...

— Какие поразительные суки, — задумчиво произнес премьер-министр, — значит, тебя все-таки наняли ребята из ЯМа... Особый отдел обращается в прессу, чтобы расправиться с БАМАДом. Да еще и в русскую прессу... Дожили.

— По правде сказать, я совершенно ничего не понимаю, — признался я. — Меньше всего я понимаю, почему вы тут пьете чай, когда вам уже соорудили такое красивое надгробие на горе Герцля... Какой-то неизвестный мне ЯМ хочет разделаться с БАМАДом, а в результате вы оказываетесь целы и невредимы на острове Чунг Чау, хотя у нас полстраны с пеной у рта обвиняет другую половину в вашем убийстве...

— И тебе приспичило выяснить, что же на самом деле случилось?

— Я думаю, что буквально пяти миллионам наших соотечественников тоже бы приспичило на моем месте.

— И вот ты здесь. Представитель общественности. "Общество имеет право знать..." — последнюю фразу бывший глава правительства произнес с такой неподражаемой издевкой, что мне сразу вспомнились все его выступления против прессы, правозащитных организаций, конституционного суда и других институтов, оскорбляющих его представления военного человека о дисциплине власти. — Давай, представитель, спрашивай, авось я отвечу.

Он усмехнулся и посмотрел на меня с какой-то странной смесью жалости и доброжелательства во взгляде.

— Вы знали, что вас должны убить?

— Не задавай глупых вопросов. Задавай умные.

Я, кажется, понял, куда он клонит. Я должен составить свою теорию заговора, а он, может быть, ее завизирует. Глава правительства предлагает мне экзамен, к которому я не Бог весть как подготовился. Если б знать заранее... Но заранее они мне, конечно, ничего сказать не могли. Я бы с ума сошел, наверное, если бы меня предупредили, кого я тут встречу. Или проболтался бы. Ладно, будем импровизировать.

— Ваш убийца знал, что вы останетесь в живых?

— Я не нанимал своего убийцу.

— А организацию, в которой он состоял, разве не по вашему указанию создали?

— Это разные вещи. Одно дело, что я в свое время дал принципиальное согласие на создание еврейского подполья, контролируемого БАМАДом. Это было мое решение как министра обороны и главы правительства. А другое дело — кадровая политика этого подполья. Как они вербовали туда людей, кто вступал, из каких побуждений, — этим я не занимался. Итая Амита я тоже не нанимал. Это сделали те, кому положено. Я думаю, что они дали ему достаточно четкие инструкции.

— Они, конечно, обещали ему жизнь, свободу и массу денег за участие в этом спектакле?

— Честно тебе говорю, я не знаю, — сказал он, затушив сигарету в фарфоровом блюдце, — может быть, обещали. А может, он действительно думает по сей день, что он меня убил и спас Отечество от предателя. Есть люди, которые знают точно, что он думает, однако я с них доклада не требую. Главное, что этот студент свое дело сделал.

Я ненадолго задумался.

— Зная то, что мы с вами знаем, приходится делить всех людей, причастных к событиям: врачей, полицейских, охранников, политиков — на две категории: те, кто понимал, и те, кто не понимал, что на самом деле произошло в ту ночь...

— Логично, — подбодрил меня бывший премьер-министр.

— Ваш якобы раненный телохранитель, конечно, знал. И шофер тоже знал. Врачи на площади не знали, поэтому так важно было уехать оттуда, чтобы они не успели заняться спасением вашей жизни...

— Нет комментариев.

Я истолковал этот ответ как подтверждение своей догадки.

— И в больницу не сообщали, что вас везут, чтобы не вызывать там суматоху в приемном покое. В больнице должно было быть несколько человек, которые уже ждали вашу машину, готовые выдать медицинское заключение о смерти, кого бы им под видом вас ни привезли.

— Под видом меня?!

— Но вы же не были в больнице, господин премьер-министр, — сказал я, — ни в живом, ни в мертвом виде. Ваше свидетельство о смерти было выдано inabsentia.

— А это откуда следует?

— Ваш шофер не сообщил полицейским патрулям, куда он направляется. Как я теперь понимаю, это было сделано специально для того, чтобы лимузин никто не сопровождал до больницы. По дороге ваша машина остановилась, и вы пересели в другую, чтобы ехать сразу в аэропорт. А лимузин доставил в больницу либо живого двойника, либо куклу.

— Как ты понимаешь, всего, что было после моего выхода из лимузина, я уже не видел. Может, двойника, может, куклу, а может, и вообще никого. Дело техники.

— Понимаю... Хотя вам могли и доложить, как все было сделано.

— Могли, но я не спрашивал. Я теперь частное лицо, и никто мне ничего докладывать не обязан.

— Нынешний глава правительства знает о том, что вы здесь?

— Нет комментариев.

— Помилуйте, господин премьер-министр, после того, как моя статья будет опубликована, все равно все выйдет наружу...

— Если она будет опубликована, — поправил он.

Добавить комментарий


Работая с этим сайтом, вы даете свое согласие на использование файлов cookie, необходимых для сохранения выбранных вами настроек, а также для нормального функционирования сервисов Google.
Подробнее OK